Неточные совпадения
Он считал себя счастливым уже и тем, что мог держаться на одной высоте и, скача на коньке чувства, не проскакать тонкой черты, отделяющей
мир чувства от
мира лжи и сентиментальности,
мир истины от
мира смешного, или, скача обратно, не заскакать на песчаную, сухую почву жесткости, умничанья, недоверия, мелочи, оскопления сердца.
Много мыслительной заботы посвятил он и сердцу и его мудреным законам. Наблюдая сознательно и бессознательно отражение красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя вокруг себя, подвигаясь в жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь, с силою Архимедова рычага, движет
миром; что в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой
истины и блага, сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении. Где же благо? Где зло? Где граница между ними?
Кто
мир нравственный уподобил колесу, тот, сказав великую
истину, не иное что, может быть, сделал, как взглянул на круглый образ земли и других великих в пространстве носящихся тел, изрек только то, что зрел.
Мысли этого порядка развивались с приятной легкостью, как бы самосильно. Память услужливо подсказывала десятки афоризмов: «Истинная свобода — это свобода отбора впечатлений». «В
мире, где все непрерывно изменяется, стремление к выводам — глупо». «Многие стремятся к познанию
истины, но — кто достиг ее, не искажая действительности?»
— В
мире идей необходимо различать тех субъектов, которые ищут, и тех, которые прячутся. Для первых необходимо найти верный путь к
истине, куда бы он ни вел, хоть в пропасть, к уничтожению искателя. Вторые желают только скрыть себя, свой страх пред жизнью, свое непонимание ее тайн, спрятаться в удобной идее. Толстовец — комический тип, но он весьма законченно дает представление о людях, которые прячутся.
— Но бывает, что человек обманывается, ошибочно считая себя лучше, ценнее других, — продолжал Самгин, уверенный, что этим людям не много надобно для того, чтоб они приняли
истину, доступную их разуму. — Немцы, к несчастию, принадлежат к людям, которые убеждены, что именно они лучшие люди
мира, а мы, славяне, народ ничтожный и должны подчиняться им. Этот самообман сорок лет воспитывали в немцах их писатели, их царь, газеты…
— Он, как Толстой, ищет веры, а не
истины. Свободно мыслить о
истине можно лишь тогда, когда
мир опустошен: убери из него все — все вещи, явления и все твои желания, кроме одного: познать мысль в ее сущности. Они оба мыслят о человеке, о боге, добре и зле, а это — лишь точки отправления на поиски вечной, все решающей
истины…
Наука развивалась в европейском
мире, как свободное исследование и искание
истины, независимо от ее выгодности и полезности.
Абсолютная
истина о непротивлении злу насилием не есть закон жизни в этом хаотическом и темном
мире, погруженном в материальную относительность, внутренно проникнутом разделением и враждой.
Раскрытие
Истины есть творческий акт духа, человеческий творческий акт, творческий акт, преодолевающий рабство у объективного
мира.
Истина субъективна, а не объективна, она объективируется в соответствии с
миром необходимости, с царством Кесаря, в приспособлении к дробности и дурной множественности данного
мира.
Это и есть
истина христианского лишь персонализма, незнакомая древнему, дохристианскому
миру.
По отношению к
Истине происходит разделение «божьего» и «кесарева», духа и
мира.
Для славянофилов Польша была тем Западом внутри славянского
мира, которому они всегда противополагали русский православный Восток, носитель высшего духовного типа и полноты религиозной
истины.
Тот хаос, в который сейчас ввергнут
мир и за ним мысль, должен был бы привести к пониманию неразрывной связи
истины с существованием Логоса, Смысла.
Поразительно, что человек не настолько раздавлен дурной бесконечностью
мира, чтобы лишиться возможности познания
Истины.
Более глубокая
истина заключается в том, что
мир не бессмыслен и абсурден, но находится в бессмысленном состоянии.
Целостная
истина есть не отражение или соответствие реальности
мира.
Познание
Истины есть преображение, просветление
мира, а не отвлеченное познание, в нем теория и практика совпадают.
Для духовной общности людей высокой ступени раскрывается
истина, которая есть трансцендирование объективного, вернее объективированного
мира.
Наука раскрывает если не
Истину, то
истины, а современный
мир ввергается во все большую и большую тьму.
И думается, что для великой миссии русского народа в
мире останется существенной та великая христианская
истина, что душа человеческая стоит больше, чем все царства и все
миры…
— Ну, слышали: эта божественная
истина обходит весь
мир. Хотите, принесу Прудона? Он у меня есть.
— Ваш гимн красоте очень красноречив, cousin, — сказала Вера, выслушав с улыбкой, — запишите его и отошлите Беловодовой. Вы говорите, что она «выше
мира». Может быть, в ее красоте есть мудрость. В моей нет. Если мудрость состоит, по вашим словам, в том, чтоб с этими правилами и
истинами проходить жизнь, то я…
Их грех и вина против кафоличности совсем не в этом, а в том, что они исказили самую идею кафоличности, связав ее с внешним авторитетом, как бы церковным оракулом: соборность, механически понятую как внешняя коллективность, они подменили монархическим представительством этой коллективности — папой, а затем отъединились от остального христианского
мира в эту ограду авторитета и тем изменили кафоличности, целокупящей
истине, церковной любви.
Мир тварный существует, имея своей основой
мир идей, его озаряющий, иначе говоря, он — софиен, вот величайшая, содержательнейшая и важнейшая
истина о
мире, сущность космодицеи платонизма.
Греческому умозрению, которое в этом отношении идет параллельно с откровениями греческого искусства, как самая бесспорная
истина о
мире, открылось, что в основе явлений лежит
мир запредельных идей — сущностей.
Важное предчувствие этой
истины мы имеем в глубоком учении Плотина о двух материях: о меональной материи нашего во зле лежащего
мира и о той умопостигаемой материи, которая является субстратом для νους, дает возможность раскрыться его идеям.
Праведники, постигающие
мир в его
истине и красоте, вовсе не будут зреть ада, ибо нет его и в очах Божиих.
Множественность может разрешаться в чистую иллюзию, фата-моргану, обман чувств, майю:
истина в том, что
мира нет и нужно освободиться от его иллюзии.
И соблазн змея оказался реально осуществим, ибо стихия освобожденного ничто, прорвавшись в
мир, окружила всякую тварь ледяным холодом одиночества, разъединила всеединое и центростремительную силу превратила в центробежную: тогда родилось наше малое я, которое раздувается в я космическое, весь
мир считая своим престолом: во
истину «будете как боги».
Факт культа, как и искусства, наглядно свидетельствует о той
истине, что не о хлебе едином живет человек, что он не есть economic man, меряющий
мир меркантильным аршином, но способен к бескорыстию и вдохновению.
Ч. I. С. 114.], — это воззрение ближе к
истине, нежели учение, что
мир есть механизм, как бы часовой автомат.
Реальная
истина должна находиться под влиянием событий, отражать их, оставаясь верною себе, иначе она не была бы живой
истиной, а
истиной вечной, успокоившейся от треволнений
мира сего — в мертвой тишине святого застоя.
Сознание бессилия идеи, отсутствия обязательной силы
истины над действительным
миром огорчает нас. Нового рода манихеизм овладевает нами, мы готовы, par dépit, [с досады (фр.).] верить в разумное (то есть намеренное) зло, как верили в разумное добро — это последняя дань, которую мы платим идеализму.
Как не понять такую простую мысль, как, например, что «душа бессмертна, а что умирает одна личность», — мысль, так успешно развитая берлинским Михелетом в его книге. Или еще более простую
истину, что безусловный дух есть личность, сознающая себя через
мир, а между тем имеющая и свое собственное самопознание.
Никакой авторитет в
мире не может мне навязать эту
истину.
Последствием пережитого переворота было страстное желание не только познать
истину и смысл, но и изменить
мир согласно
истине и смыслу.
Меня интересовало выразить себя и крикнуть
миру то, что мне открывает внутренний голос, как
истину.
Были в человеческом
мире пророки, апостолы, мученики, герои, были люди мистических созерцаний, были бескорыстно искавшие
истину и служившие правде, были творившие подлинную красоту и сами прекрасные, были люди великого подъема, сильные духом.
Бог присутствует не в имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого
мира, а во всяческой правде, в
истине, красоте, любви, свободе, героическом акте.
Все из книг узнал и все воочию видел Герасим, обо всем горячий искатель
истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет, видно, больше истинной веры, все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой
мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
И с того часа он ровно переродился, стало у него на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от
мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
В грехопадении произошло смешение бытия с небытием,
истины с ложью, жизни со смертью, и история
мира призвана Провидением разделить эти два царства, действительное и призрачное.
Христианство есть эпоха отрицания греховного
мира, смерти его с Христом-Искупителем, есть антитезис, и этим определяется кажущаяся односторонность и неполнота христианской
истины.
Допустим, закон тяготения есть
истина неизменная, общеобязательная, неотвратимая для данного природного
мира.
Церковь как хранительница полноты
истины тем отличается от ересей и сект, что она требует преображения всего
мира, всей плоти
мира, ждет преображения вселенского.
Это было что-то вроде обета. Я обозревал весь известный мне мирок. Он был невелик, и мне было не трудно распределить в нем
истину и заблуждение. Вера — это разумное, спокойное настроение отца. Неверие или смешно, как у капитана, или сухо и неприятно, как у молодого медика. О сомнении, которое остановить труднее, чем было Иисусу Навину остановить движение
миров, — я не имел тогда ни малейшего понятия. В моем мирке оно не занимало никакого места.
Тут я развил перед ним полную картину полезной деятельности ученого, медика или вообще друга человечества в
мире и привел его в сущий восторг, потому что и сам говорил горячо; он поминутно поддакивал мне: «Так, милый, так, благослови тебя Бог, по
истине мыслишь»; но когда я кончил, он все-таки не совсем согласился: «Так-то оно так, — вздохнул он глубоко, — да много ли таких, что выдержат и не развлекутся?
Какая-то доля
истины есть в так называемой Акаше-Хронике, Летописи
мира, хотя она и легко вульгаризируется.